Храбрость?.. Лихачество!
Очерк об альпинистах и нелепой смерти… о безумстве храбрых и мужестве. Журнал «Физкультура и спорт», 1961 г.
Недавно я был на исполнении Пятой бетховенской симфонии. Когда прозвучали заключительные аккорды, мой сосед, паренёк лет восемнадцати, восхищённо сказал:
- Это да! Безумству храбрых поём мы песню. На людях и смерть красна.
Правда, музыкальные критики определяют идею симфонии иначе. Но я не был согласен с молодым человеком по другому поводу. Песни мы поём и должны петь, но не безумству храбрых, а…
I
Бутылка плыла по морю. Большая бутылка толстого зелёного стекла. В таких бедствующие мореплаватели посылают письма. У плотины ГЭС бутылку заметили. Там действительно оказалась записка: «…на Байкале… плот разбивает… скалы… гибнем… пять человек, туристы… студенты музыкального училища…»
В Иркутске забили тревогу. Подняли на ноги десятки людей. Посыпались телеграфные запросы, звонки.
Но через двое суток путешественники явились живые и невредимые. Из неясных сбивчивых рассказов выяснилось: никакой катастрофы не было. Просто – глупая шутка с бутылкой. Никого не наказали, а виноватым почему-то считался Володя Шишкин, своенравный восемнадцатилетний паренёк, хотя, вероятнее всего, записку сочинил друг Шишкина Виктор Андреев, склонный к такого рода проделкам. В училище же рассудили так: «Андреев – взрослый, двадцать пять лет, в армии отслужил. Наш активист, на собраниях выступает. Конечно, не он». Тогда и получился первый крупный разговор между друзьями.
- Я говорил, не надо… - упрекнул Шишкин.
- А, ерунда, - улыбаясь отмахнулся Андреев.
- Виктор!..
- Ну чего, Виктор, Виктор!? – внезапно обозлился Андреев. – Всё время поперёк дороги становишься. Сам знаю, что делаю.
- Ах так!..
Они наговорили друг другу много неприятного. Казалось, поссорились навсегда.
Вечером же, склонившись над партитурой Пятой бетховенской симфонии, они, оба одарённые музыканты, позабыли недавнюю перебранку. Да и как перед лицом такой музыки помнить мелкие житейские обиды!
Начало симфонии. Три суровых удара. Борьба мужественная, небывало напряжённая. Андрееву видится поединок героя с полчищами врагов. Стоит герой гордо, как ветровой скалистый мыс на Байкале, а цепи вражеских легионов, что волны, серой однообразной чередой идут, идут, идут из-за горизонта. Идут и многотонными ударами бьют о каменный пьедестал. Мыс, далеко выступив в море, один отчаянно выдерживает натиск. Толпы соплеменных гор с почтительным изумлением взирают на титанический поединок. Ветры неумолчно поют гимн безумству храбреца.
- Потрясающе, - нетерпеливо листая ноты, говорит Андреев.
- Очень сильно, - соглашается Шишкин.
И снова головы склоняются над тетрадью. Но Шишкин видит иную картину. Белоснежные горные пики стоят, подпирая облака. Они тем и сильны, что стоят плечом к плечу. Ни ветры, ни воды, ни разрушительное время не в силах разорвать союз. А великаны, осмелившиеся в одиночку идти на равнину, давно стёрты с лица земли, и только невзрачные бугорки напоминают о их былом величии.
- Володя, помнишь, ты говорил про Мунку-Сардык?
- Помню, Витя.
И совсем уже забыта недавняя ссора. Шишкин обстоятельно развивает план восхождения на самую высокую гору Восточной Сибири. Андреев радуется, как ребёнок.
II
Десять месяцев готовился поход. Много раз Андреев не выдерживал, и вспыхивала короткая, как вспышка пороха, ссора…
- Уйду один! Уйду без ледорубов и палаток!
- Молчи! – осаживал его Шишкин. – Думаешь, легко организовать.
А было действительно нелегко. Сотни преград. Не хватает ледорубов, негде взять капроновую верёвку, мало спальных мешков. А тут ещё руководители музыкального училища, вспоминая историю с бутылкой, наотрез отказывались пустить ребят в новый поход.
Но всё равно изучалась карта, перерывались горы географической литературы. Не хватало времени на отдых. А когда усталость валила с ног, и во сне Шишкина неотступно преследовало одно видение: Мунку-Сардык, шестизубая ледяная корона, венчающая тысячекилометровую дугу Восточных Саян. Наверное, двадцать раз он уже видел себя на вершине. Просыпаясь среди ночи, вновь и вновь перебирал в памяти, - а что ещё не сделано для похода? Мысли наплывали, теснились, и днём – в раздумья, и ночью – в тревожные сны неудержимо врывалась бетховенская симфония.
Наконец сделано всё. Ранним апрельским утром заброшен в кузов грузотакси последний рюкзак, и семнадцать альпинистов отправились в далёкий путь к монгольской границе. Под брезентом шумно. В кабину, где рядом с водителем сидит начальник экспедиции Шишкин, долетают взрывы смеха, песни. Мелькают залитые весенними водами притихшие леса, плывут по горизонту первые снеговые высоты Тувинских Альп. Самые нетерпеливые из путешественников щёлкают фотоаппаратами. Андреев успевает петь, смеяться, веселить анекдотами всю компанию и отснять не одну плёнку.
…Конец колёсного пути. Сдвигаются скалы. Пенится, скачет по камням стремительный Иркут. Цепочка людей пробирается по ущелью. Карта говорит: впереди брод. Шишкин прикидывает возможности своего пёстрого отряда. Больше половины – девчата. Две трети – новички.
Нет. Лезть в воду наугад, без брода рискованно. Солнце плывёт сквозь гряды облаков, склоняясь к западу. Тяжелеют, наливаясь бронзой, облака. Мрачнеет ущелье. Вечер. Форсировать реку надо сегодня: завтра длинный путь. Но брода нет и нет.
«А вдруг за тем поворотом!» - с надеждой думает Шишкин. Но случается непредвиденное. Андреев резко поворачивает к воде.
- Виктор, назад! Вернись! – кричит Шишкин.
Куда там… Удила закушены. Андреев раздевается, лезет в воду. По колено… до пояса... по грудь…
В симфонию, что много дней сопутствует Шишкину, врываются новые аккорды.
- Ура! Витя! Молодец! – кричат восхищённые девчата, когда Андреев выбирался на другой берег.
Переправились благополучно.
Ночью что-то шуршало по ткани палаток. Утром – лагеря не узнать: завалил полуметровый снег. Река потемнела в белых берегах. Сегодня бы переправа была невозможна.
- Эх ты, полководец, - беззлобно посмеялся Андреев. И Шишкину нечем было ему возразить – переправились лишь благодаря предприимчивости Андреева.
Никто из отряда не заметил этой минутной сцены. Подняли рюкзаки, тронулись. И мало кто обратил внимание на Шишкина, который приотстал за первым поворотом. Там, как он и предполагал, река действительно разбивалась на рукава, из воды торчали камни: по ним можно было спокойно перейти.
***
Усталость делает людей раздражительными. На третий день пути рюкзак кажется проклятием, ботинки – кандалами, а характер товарища, доселе ровный и спокойный, вдруг делается невыносимым.
С вечера, словно флаги, над зубчатыми ликами трепетали белоснежные протуберанцы пурги. А назавтра – яркий солнечный день. Ни малейшего дуновения. Все одеваются как можно легче. Многие идут по пояс обнажёнными, и странно видеть в царстве вечных снегов полуголые человеческие фигуры. Это опасно, хотя и горячее солнце, хотя и первомайский день: ведь высота над уровнем моря около трёх тысяч метров.
- Одеться теплее, - командует Шишкин. Разочарованы новички, негодует Андреев, который уже успел покрыться высокогорным загаром.
…Шесть часов подъёма вымотали так, как умеют выматывать только горы. Вершина близка, вершина рядом. Клубятся над нею, хороводят облака. Всё холоднее на коротких привалах. Леденеют ребята. И Шишкин первым понимает – наступил момент, когда следующая сотня метров подъёма может стоить человеческих жизней. Хотя вниз никто не просится. Ослабевшие, промёрзшие, всё ещё надеются взять высоту.
Надо выделить штурмовую группу – самых сильных, острожных – и бросить с флагом на вершину. Остальных быстрее вниз к лагерю, к палаткам, горячему чаю, костру. Что важнее – взять высоту или сохранить здоровье, а то и жизнь товарищей?!
Прежде чем сказать это вслух, Владимир долгим взглядом обводит зубчатую стену гор. Снег и камень, ледяное безмолвие. Кучка людей, укрывшаяся от ветра под скалой, выглядит беспомощной, беззащитной.
В сердце Владимира вновь звучит симфония. Музыка властно говорит: слава не безумству храбрых, а мужеству. Только крайняя необходимость заставляет рисковать жизнью. И в этом – красота подвига.
- Рябинин, Башкиров, Крон… - перечисляет Шишкин, - вы штурмовая группа. Остальные – вниз!
- А я? – ошеломлённо спрашивает Андреев.
- Тоже вниз!
Демонстративно поднявшись, молча, Андреев присоединяется к горстке с флагом. Спорить с ним бесполезно. Упрямство Виктора известно. Пятнадцать пар глаз выжидательно смотрят на Шишкина. Если он не возглавит штурмовую группу, то, значит, ослабел, струсил.
Ослабел, струсил… Да он и полумёртвый, обдирая в кровь руки, всё равно вполз бы на вершину. Подумать только! Столько трудов и повернуть назад! Но у него хватит мужества отказаться. Глухо, надрывно закашлял кто-то из девчат. Видимо, начиналось воспаление лёгких. Кашель вывел Владимира из минутной нерешительности.
- Группу поведёт Башкиров. Я с остальными начинаю спуск.
…А поздно вечером в лагере сияющий Андреев докладывал от имени штурмовавших:
- Послушай, командир, высота взята! – И снова девчата восхищённо смотрели на Виктора. А тот, встретившись смеющимися глазами с Шишкиным, подмигнул: видал наших!
III
Лето выдалось грозовое. Шумели ливни. Вздувшиеся реки несли воды в Ледовитый океан.
На берегу Катуни остановился маленький отряд. Семнадцатый день пути. Попытка взять Белуху, главную вершину Алтая, не удалась. Ребята утомлены. А за рекой заманчиво вьётся автомобильный тракт, ползут вереницы машин. Час езды – и на железной дороге.
Но досадная преграда – Катунь: шестидесятиметровый серо-стальной поток. Летящий меж обрывистых берегов. Идти на мост – десятикилометровый крюк. А на другом берегу – рукой подать – белеет лодка.
И туристы заспорили. Андреев – громче всех. Шишкин на мгновение подумал: может, осмотрительность не всегда нужна?
- Не надо, Виктор, - нерешительно запротестовал он.
- А… Чего ты понимаешь!
И Андреев размашистыми саженками наискось пересекает Катунь. Вот он уже на середине… И вдруг… Короткий крик… Над рекой мелькнула голова. Она больше не показывалась.
Виктора Андреева, талантливого музыканта, молодого, отчаянно храброго и сильного человека не стало. Молчали горы. Беззвучно неслась река. Садилось равнодушное солнце. Замолкла, умерла в смятенной душе Владимира величественная симфония…
Потом были тягостные дни в Иркутске. Встреча с родителями погибшего. Телеграмма в Бодайбо, куда должен был ехать Андреев принимать музыкальную школу.
Товарищи говорили Владимиру:
- Ничего не поделаешь. Всем ясно – с его характером он, если бы не в этот раз, то в следующий наверняка бы утонул.
- Да, да, - грустно соглашался Шишкин. А сам думал, терзался: «Эх, друга не уберёг!»
- С туризмом у Владимира всё покончено, - говорили меж собой товарищи. – Такая цепь неудач…
А недавно я встретил опять Шишкина. Он директор музыкальной школы в Чите. Владимир почти не изменился, лишь несколько складок залегли на лбу.
Спрашивать, занимается ли он туризмом, было неудобно. Но, словно угадав мои мысли, Шишкин сам стал рассказывать о плане похода по Баргузинскому хребту. Я слышал, и мне казалось, что суровая и величественная симфония Бетховена растёт и ширится в моём сердце. Это был гимн мужеству, а не безумству храбрых.
Литература: П. Новокшонов (г. Иркутск). Храбрость?.. Лихачество! // «Физкультура и спорт». – 1961. - № 7. – С. 18-19.