Голубые наличники – рассказ, Римма Жукова
Василий переехал из деревни в город, но однажды пришлось вернуться, чтобы снять голубые наличники, вырезанные его отцом ещё в те дни, когда Василия не существовало на свете. В родной Масловке он увидел, что деревня погибает, даже землю вспахать некому. // Рассказ из журнала «Физкультура и спорт» 1961 г. Автор: Римма Жукова – заслуженный мастер спорта.
Рассказ: Голубые наличники
В кулуарах института электромеханики молодых специалистов, приходящих в отделы, делили на «работяг» и «прохиндеев». Работяги могли быть талантливыми, способными, просто исполнительными, но все они знали и любили свою специальность. Трудились не ради одной зарплаты. Их уважали. Среди прохиндеев насчитывались более ловкие и менее ловкие: от этого зависел срок их пребывания в институте. Прохиндеев презирали. Само словечко «прохиндей», которого нет в толковом словаре и которое привилось в институте, происходило, по-видимому, от русского «проходимец». Но «прохиндей» - разновидность более утончённая. Прохиндеи обладали некоторой долей знаний, а потому и умели мгновенно приспосабливаться, держа нос по ветру.
Василия Краснова долго не могли отнести ни к тем, ни к другим. Работал он усердно, задерживаясь частенько после шести. Но в институт попал явно по протекции: окончил факультет механизации сельскохозяйственного института. И, как говорили злые языки, всегда удачно отсутствовал в отделе при выполнении сложных заданий, уезжая на соревнования и сборы. Дирекция его отпускала: мастер спорта всегда «плюс» на балансе коллектива, а институт славился в городе своими спортсменами.
В доме, где жили сотрудники института и где Краснов со временем получил комнату, он пользовался своеобразной славой: Василий Алексеевич мог исправить электричество, чего не умели делать многие из мужей-инженеров, подремонтировать газовую колонку, починить водопровод, словом, считался мастером на все руки. Женщины по подъезду завидовали его жене – щебетунье Адочке. Краснов носил её на руках не в переносном, а в буквальном смысле, что для штангиста не составляет особого труда, и каждый вечер гулял с маленьким Колькой, невзирая на погоду и календарь футбольных и хоккейных игр.
У мальчишек он был кумиром: Краснов выжимал тяжеленную штангу в 120 килограммов и так «резал» волейбольные мячи, что девчонки-длинноножки, окружавшие площадку, дружно визжали от восторга. Сам он считал свою жизнь устроенной удачно. Ему повезло – он даже сумел отлично пристроить мать: с согласия соседей по квартире в маленькой комнатке, предназначенной для домработницы, ей поставили кровать.
Адочка с Пелагеей Ниловной жили дружно. Поэтому, вернувшись как-то в один из первых апрельских вечеров с очередной тренировки, Василий удивился, увидев слёзы в глазах матери: в квартире, где они жили, плакал обычно один Колька.
- В чём дело, мама?
Пелагея Ниловна вытерла слёзы фартуком.
- Письмо из Масловки…
И подала смятый конверт со следами слёз. Василий торопливо пробежал письмо. Пелагею Ниловну Краснову извещали, что их старый дом в деревне, который совсем пришёл в ветхость, будет снесён в этом месяце: место центральное, сад хороший, шофёр колхоза собирается здесь ставить новый дом.
- Наличники там голубые…
И Пелагея Ниловна снова заплакала. Слёзы, крупные и горькие, бежали и бежали из её глаз, и Пелагея Ниловна не вытирала их.
Василий вдруг ясно представил себе эти голубые наличники – затейливое кружево, вырезанное отцом ещё в те дни, когда Василия не существовало на свете. И промолчал.
Что он мог сказать матери? Она стара, а ему поехать некогда. Обстановка в отделе невесёлая, да и с деньками туго. Правда, он получил премию. Но она уже обещана Адочке на покупку вязаной кофточки: жена давно мечтала о такой.
За ужином Василий молчал, и впервые за пять лет он и Адочка избегали смотреть друг на друга. Мать плакала. Ночью он спал плохо.
Утром Адочка не выдержала:
- Что делать? Поплачет – перестанет? – спросила она с тревогой.
Василий ничего не ответил и, не позавтракав, ушёл в институт. Позвонил Адочке в контору уже с вокзала.
- Уезжаю. Взял неделю в счёт отпуска.
Она прибежала почти перед самым отходом поезда. Успела лишь чмокнуть Василия в щеку и сунуть ему пакет со снедью. Они опять посмотрели друг на друга открыто и нежно: оба знали – так надо, так правильно.
…Василий знал: мать скупа на слёзы. Он видел их три раза – когда пришли две повестки – смерти: о старшем брате и отце, и когда Колька, заболевший воспалением лёгких, лежал с высокой температурой.
Эти четвёртые слёзы он понимал: с голубыми наличниками уходила последняя нить, связывающая мать с молодостью, с любовью, с отцом, со всем, чем она жила долгие радостные и печальные годы в Масловке. В последнее время она жила одна, никогда ничем не беспокоила сына, а он, когда родился Колька, попросил её приехать, и мать сразу переехала в город.
Неразумно, конечно, уезжать ему сейчас, когда Михайлов ведёт под него активный подкоп, утверждая, что прибор Краснова – пройденный этап, и непосредственный шеф Василия, профессор Егоров, стал суховато здороваться с ним. Что этому Михайлову надо? Придирается.
Стараясь отвлечься от невесёлых дум об институте, Василий выпил чай, раскрыл спортивную газету и углубился в неё. Он прочитал её от корки до корки и перечитал ещё раз. Снова вернулся мыслями в институт: как-то там пройдёт без него тренировка? Секцию тяжёлой атлетики он начал вести недавно и переживал её каждую неудачу сильнее, чем собственную.
А поезд уносил его всё дальше и дальше от города, от Адочки, от института.
Проснувшись утром, Василий увидел голые прозрачные леса вперемежку с распаханными квадратами полей и уже не отрывался от окна: за ним проносилось его детство с ранней весной на полях (тогда мужчины воевали на фронте и работали подростки да женщины), грибными походами, сельской школой за три километра и строгой учительницей Варварой Павловной.
А под вечер на ходу соскочил с поезда на маленьком разъезде и зашагал по дороге. Казалось, он не уезжал отсюда: всё оставалось таким же, как и в то лето, когда он, учась на третьем курсе, в последний раз приезжал в Масловку: сосновый бор, который, наверное, за его дурманящий аромат прозвали Пьяным, небольшая речушка Быстринка, дорога, разбитая тракторами и машинами («хорошо, что подсохло, а то бы хлебнул грязи»). По-весеннему молодо сновали грачи, готовясь к ночлегу. Шептала нежные слова берегам говорливая Быстринка. Вечер, необыкновенно тихий и ясный, сходил на землю.
Василий ожидал увидеть за бором огоньки тракторов: в эти дни страды пахали и ночью. Но за бором его встретила молчаливая темнота. Она же встретила его и в деревне.
До рассвета было далеко, но Василий решил никого не беспокоить. Он отыскал свой дом, дряхлость которого чувствовалась уже в сглаженном поникшем силуэте. Сел на прогнившее крыльцо, где остались целыми всего несколько досок. Спать не хотелось. Василий решил не задерживаться: утром он снимает наличники, обойдёт соседей – и на поезд, проходящий вечером.
Почему-то вспомнились пустяки: на этом самом крыльце единственный раз в жизни мать выдрала его. Он без спроса убежал купаться, прихватив мальцов – Петьку и Витьку. Где они теперь? Лет по шестнадцать-семнадцать должно быть им.
А на углу он играл в бабки и всегда выигрывал. И здесь же ждала его старая изработавшаяся Серуха с верёвками вместо вожжей. В войну он возил на ней на станцию зерно и картофель, успевая за длинную дорогу вырезать то забавный свисток, то дудку соседской девчонке Лидке.
- Это он от Алексея воспринял, - говорила мать соседкам, хвалившим Васю.
Защемило сердце: парнишка в отцовском пиджаке и братовых сапогах, где ты, Вася?
Пропели первые петухи… Василий с трепетным ожиданием следил, как проявлялась из ночи деревенская улица: садочки, обнесённые палисадниками, заборы, завалинки у домов и лавочки у ворот. Среди старых почерневших и покосившихся домов виднелись новые дома, их было немного, и они выделялись, как выделяется праздник в хороводе будничных дней.
Василий обошёл вокруг своего дома. Наличники на зияющих пустотой окнах давно превратились из голубых в серые, но кружево их по-прежнему отличалось своеобразной красотой и напоминало об отце. Странно, но Василию серые наличники казались всё-таки голубыми.
Всходило солнце, и деревня просыпалась, хлопая дверьми, разжигая печи и звеня подойниками. Василия заметили. К нему направились сразу несколько незнакомых молодых парней в телогрейках. Они сразу узнали его:
- Здравствуйте, товарищ Краснов!
Василий, внимательно разглядывая их, поздоровался:
- Здравствуйте.
Высокий парень, длиннолицый и длинноносый, насмешливо спросил:
- Имущество приехали ликвидировать?
Василий почувствовал неприязнь подошедших. Вспомнил, что, уезжая учиться, обещал вернуться в Масловку. Настороженные глаза парней смотрели смело и холодно.
Он так и не успел ничего ответить подошедшим. Они повернулись и пошли по улице навстречу стаду коров.
- Ты не обижайся на них, Вася, - произнёс женский голос рядом. Василий обернулся. Около него стояла их соседка Евдокия Ивановна. Он сразу узнал её, хотя она постарела и походила на высохшее дерево, сучковатое и тёмное. А ещё в войну на неё заглядывались заводские, приезжавшие из города на уборку урожая. Василий поцеловал женщину.
- Здравствуйте, Евдокия Ивановна. Поклон вам от матери.
Кланялся он авансом: не успел собрать материнских пожеланий. Евдокия Ивановна засуетилась:
- Чего же мы стоим? Чайку испить надо. Самоварчик у меня готов.
Василий поблагодарил, но остался на месте.
- У них беда. Тракторы встали, - поймав взгляд Василия, устремлённый на спину парней, объяснила Евдокия Ивановна. – А механик – пьянчужка и срамник такой. Тьфу! – плюнула она.
Но Василий уже не слушал её: в такое-то горячее время, когда день год кормит, в колхозе стояли тракторы! Вот почему не мерцали их огоньки.
Он побежал за парнями и, вскоре догнав их, потянул за рукав самого высокого:
- Где тракторы?
Тот ответил:
- В поле.
Василий скомандовал:
- Ведите.
За деревней, по одну сторону дороги, поле было вспахано, а по другую – лежало нетронутое. Василий удивился:
- Когда же вы успеете всё вспахать?
Рыжеватый парень, шедший с ним рядом, равнодушно скользнул взглядом по невспаханному полю и ответил:
- Это не пашем. Запалу не хватает.
И Василий ахнул: даже в войну они распахивали это поле. Земля здесь – золото. Сразу вспомнились тревожные газетные статьи о бесхозяйственных руководителях колхозов.
- Разве не Фрол Семёнович председатель? – спросил Василий.
Парни ответил разом:
- Он!
И разъяснили, перебивая друг друга:
- Здоровьем слаб стал…
- День ходит, два лежит и выбрать больше некого: одни старики да бабы.
Говорили они о Фроле Семёновиче, но Василию казалось, что разговор адресуется ему и специально сделан упор на «баб и стариков». Он разозлился и хотел спросить парней, а почему же они не берут дело в свои руки? Но, взглянув в их ещё мальчишеские лица, промолчал.
Трактор стоял у дороги. Он попал колесом в рытвину и угрожающе наклонился набок.
- Пробовали сдвинуть, да куда там, - махнул рукой высокий парень. – И машины на станцию как на зло угнали.
Василий обошёл трактор кругом, снял пальто и пиджак, засучил рукава рубашки:
- Заходите с этой стороны.
Парни подчинились, поднатужились. И в следующее мгновение Василий резким рывком высвободил колесо из рытвины, а четверо парней, помогавших ему, чуть не упали на землю. Ошеломлённые, они восторженно взирали на Василия.
Он полез на трактор. Запах бензина ударил сильнее, чем воздух полей, наполненный соками просыпающейся природы. На городских улицах, полных автомашин, он не чувствовал его.
- Мотор барахлит, - чуть ли не хором подсказывали парни. Василий только коротко произнёс:
- Ключи…
- Тряпку…
И парни с потеплевшими глазами слушались каждого его слова. Пока он ковырялся в моторе, они рассказывали ему о себе. Тот, высокий, оказался его старым знакомым Петькой. Вспомнил и остальных, ещё парнишек, когда он уезжал из Масловки.
О нём знали немного: где-то работает инженером, есть сынишка, из-за которого уехала в город Пелагея Ниловна.
Василий испытывал почти физическое блаженство, возясь с мотором. И боль: он сразу увидел – трактор запущен и плохо отремонтирован. Шестерни в коробке передач, казалось, кричат от обиды. Василий не выдержал:
- Что же это вы, черти, с машиной делаете?
Парни виновато молчали. Василий сел за руль. Привычно включил мотор и поехал прямо по полю.
Будто и не уезжал никогда от баранки руля и чернозёма, солнца и ветра.
Он проехался и на втором тракторе, который стоял из-за чепухового повреждения в зажигании. Потом ещё раз выругав парней и пообещав достать запасные шестерни, пошёл обратно в Масловку. Ребята остались в поле на ночь.
И опять по одной стороне дороги радовалась вспаханная земля, и печалилось на другой стороне забытое поле, словно одинокая женщина, не согретая любовью.
Василий сошёл с дороги. Постоял. Окинул взглядом горькую пустошь. Что-то запершило у него в горле. Прокашлялся. Не помогло. Виновато было сердце, не больное, оно болело за землю, на которую не хватало сил, за тракторы, которыми управляли не очень умелые руки, за парней, которых надо учить и учить.
Не со страниц газет, а с масловских полей, из масловских домов, дорогих и близких, вставала беда.
Василий наклонился и поднял ком земли. Он сделал это машинально: каждый земледелец каждой весной делает так. Растёр её, чёрную и маслянистую. Он знал: эту землю можно сделать мягкой как пух. И вдруг откуда-то из глубины ещё неосознанно поднялось и забило в висках тревожным молоточком:
- А не ты ли должен это делать? Не ты ли, собиравшийся сюда возвратиться?
Василий повернулся и пошёл прочь, почти побежал от этого всё более громкого и настойчивого молоточка. Почему он застучал, так много лет молчавший? Наверное, растревожил его Василий или он хотел растревожить Василия?
Что-то загрохотало сзади. Василий оглянулся. Его догоняла подвода. На телеге стояли бидоны, по-видимому пустые.
- Василий Алексеевич, садитесь, подвезу! – услышал Василий звонкий женский голос. Лошадь остановилась. С телеги спрыгнула молодая женщина. Голубые глаза её смеялись под тёмными ресницами.
- Не признаёте? А я объезд какой сделала, чтобы вас повидать, - нараспев проговорила женщина и снова села на телегу, освободив Василию место рядом. Поехали. Он, улыбаясь, разглядывал возницу, стараясь припомнить, кто бы это мог быть. Женщина не выдержала:
- Лидку забыл?
И оба засмеялись, разглядывая друг друга. От худенькой Лидки, вечно вертевшейся возле их дома, когда Василий приезжал на каникулы, остался, пожалуй, один смех, да ещё что-то в глазах лукаво-непоседливое. Женщина вздохнула:
- Изменилась… Трое мальцов уж у меня.
Василий посоветовал ей, как советовал всем полным женщинам в институте:
- Утренней гимнастикой надо заниматься, Лидия Петровна.
Лидия махнула рукой:
- Скажешь тоже… Отвык ты от жизни нашей…
Помолчали. Лишь громыхали бидоны. Лидия почему-то с обидой спросила:
- Твоя-то, чай, как тростинка?
Василий молча кивнул головой.
- В городе жизнь лёгкая, - заговорила она, но напев в её голосе пропал. – Краник отвернёшь – водица польётся. До магазина дошёл, взял, что надо. Семь часиков отработал – и ручки в брючки… У кого голова на плечах – вовремя подались из Масловки. Я своему тоже твержу, а он упёрся, как козёл. Хоть бы ты на него воздействовал, Василий. – Лидия стегнула лошадь, но та, сбавившая ход, совсем остановилась. Посредине дороги лежало бревно.
- Я сейчас уберу, - вызвался Василий.
- Сиди, объедем, - и Лидия натянула вожжи. – Оно давно тут лежит, - равнодушно заметила она.
Сердце у Василия опять заныло. Он спрыгнул с телеги.
- Проезжай, - буркнул он. – Я пешком дойду.
Лидия поняла его по-своему:
- А-а! Не по душе, стало быть, мой разговор? Иди-иди, занимайся своей гимнастикой, - и, со злостью хлестнув лошадь, погнала по дороге. Долго ещё слышался в воздухе звон пустых бидонов.
Василий подошёл к бревну. Но не откатил его. Сел. Почему-то захотелось закурить, а курить бросил давным-давно. Молчал и думал. Обо всём. Когда-то он собирался вернуться сюда, но встретил Адочку, закрутился. Он устроился с помощью её папы в институт электромеханики, получил комнату, стал мастером спорта. Он не считал себя виноватым: многие уходили из деревни в город и не возвращались.
Но, может быть, у них другое призвание? Михайлов тоже жил где-то в селе на Волге, но, придя год назад в институт, он уже сконструировал новый оригинальный прибор. А он? В лучшем случае переделывает… старые схемы. Хватит себе лгать и закрывать глаза. Никто под него не подкапывается, он давно сам себя подкопал. О нём так и говорят в институте:
- Краснов? А этот… мастер спорта…
И никто не сказал, как о Михайлове: «Голова!»
Одобрение он видел лишь в глазах болельщиков, когда поднимал штангу. «Чистая работа!» - восхищались они.
И эти же слова он услышал здесь от «бывшего» Петьки, когда тот очутился за рулём исправленного Красновым трактора. Перед глазами Василия встал Петька, высокий, нескладный, узкогрудый. А руки у него сильные. Его бы в секцию… Василий сказал вслух:
- Эх, Василий! Человек ты или проходимец?
Вспомнив это словечко, засмеялся. Откатил бревно с дороги.
Поедет ли Адочка? Любит-то она его любит. И работа ей здесь найдётся: для строителя дел много. И Кольке свобода: гуляй весь день. И матери покой. А воздух какой! Удобств, конечно, нет… Неужели не уговорю?
Солнце уже село, когда Василий вернулся в деревню. Его ждали. Слух о приезде сына Пелагеи Ниловны и о двух починенных им тракторах облетел колхоз. Он шёл улицей и не успевал здороваться. Он никогда так не ходил по коридорам института – уверенно и спокойно.
На поезд Василий опоздал, но не думал об этом. Его наперебой приглашали отдохнуть. Завладела им Евдокия Ивановна.
- С утра маковой росинки во рту не было, - сказала она и решительно увела его от расспросов. Умывшись обжигающе-холодной ключевой водой, Василий почувствовал, как устал и проголодался. В один присест он расправился со щами, съел чуть ли не буханку хлеба, испечённого на поду, и выпил крынку упаренного в русской печи молока с вкуснейшими пенками. В горницу набились стар и млад. И опять посыпались вопросы и поклоны: ему рассказывали о делах личных и колхозных, жаловались, ругались, смеялись.
На второй день ранним утром Василий отправился к Фролу Семёновичу. Тот встретил суховато, хотя и поблагодарил за починенные тракторы. Но, когда Василий попросил не трогать дом: «Самим пригодится. Приеду с семьёй», - Фрол Семёнович насторожился:
- Что? В отпуск?
- Да нет, насовсем…
Потом вместе с Фролом Семёновичем Василий обходил молочную ферму, мастерские, конный двор и присматривался, и расспрашивал, и запоминал. А на вечерний поезд Краснова провожал весь выпуск десятого класса, оставшийся работать в колхозе. Идя знакомой дорогой, Василий слушал парней и девушек, мечтавших о новой Масловке, как когда-то в их возрасте мечтал он со своими сверстниками. Поклажи у Василия не было. Поклоны Пелагее Ниловкне уместились в кармане пиджака, а наличники, которые были когда-то голубыми, остались в Масловке.
Литература: Римма Жукова, заслуженный мастер спорта. Голубые наличники (рассказ). // «Физкультура и спорт». – 1961. - № 9. – С. 36-38.