Тяжёлый случай – рассказ, С. Корольков
Тяжёлый случай
Вы знаете, что получается, если мы вот так, да-да, именно просто так, без всякого повода, когда номер газеты уже подписан, соберёмся иной раз в чьём-нибудь кабинете и заводим разговоры о своём житье-бытье. А житье-бытье наше известно какое! Сегодня ты летишь в Сучан – это под Владивостоком, а завтра трясёшься на электричке до Мытищ – совсем недалеко от Москвы. Да, так вот… Соберёмся мы, скажем, в отделе информации и начинаем, так сказать, сотрясать воздух всякими былями и небылицами из своей журналистской практики. Другой раз диву даёшься: до чего же мы бывалый народ!
Слушают нас молодые газетчики и только рты раскрывают, будто красного перца наглотались. А рассказы льются один за другим. Сюда бы стенографистку! Право, совсем недурная бы книга получилась.
Итак, собрались как-то мы таким вот образом, и первым начал, конечно, наш соловей – Алексей Коробков.
- Вот что, отцы, - сказал он, ероша седые волосы. – Почему это редактор сделал именно меня специалистом по очеркам о москвичах – председателях колхоза. Заявляю решительный протест. Я хочу на великую стройку.
- А я домой, к маме, - плаксиво протянул меланхоличный фельетонист Калист Лавров.
Началась перепалка. Потом все успокоились. И, несмотря на висящий на стене плакат с изображением курящего осла, кое-кто закурил.
- Впрочем, я могу смириться, - продолжал Коробков. – Нынешняя деревня – это вам не просто деревня. Техника, земля, хлеб и овощи! Всякая животина!
Приехал я как-то в Рязань. «Есть у вас москвич – председатель колхоза?» - «Есть». – «А как к нему добираться?» - «Поездом, с Павелецкого вокзала». Право, не вру. Такая уж это область. Вернулся в Москву и снова поехал, только не с Казанского, а с Павелецкого.
Прелесть просто. Прибыл и, конечно, первым делом на пасеку. Пасечники – люди дошлые, наблюдательные и про любого, даже самого скрытного, председателя знают всё, и даже то, что ему самому, горемыке, не всегда известно.
Нет, отцы, вы послушайте. Бросьте вы свои шахматы. И не дымите… В этой истории есть зерно.
И Алексей Коробков, пристроившись на подоконнике, продолжал:
- Знойным полднем сидели мы с Матвеем Кузьмичём в прохладе омшаника. Немало пришлось мне повидать колхозных пчеловодов. Были среди них и молодые учёные-энтузиасты, и древние старики, изучавшие пчелу долгие годы, наблюдая за её сложной, строго организованной, не чета вашей, жизнью. И все они, и молодые и старые, до невозможности молчаливы. Бурчат что-то себе под нос, слова из них не вытянешь, или сопят трубкой-носогрейкой, набитой страшнейшей злобы самосадом. Долго не мог я к этому привыкнуть, а потом со временем понял: милейшие они люди, эти пчеловоды, а молчаливыми их сделала постоянная работа ума, разрешающего тайны поведения пчёл, и, как правило, одинокая жизнь среди природы.
Матвей Кузьмич не походил на большинство своих собратьев по колхозной профессии. Он был разговорчив. Он и с пчёлами разговаривал, и со всеми, кто появлялся на пасеке, и со своей трубкой, и с табаком, и с тёлкой, забредшей в тень берёзовой рощицы неподалёку от омшаника.
- В тебя бы малость донничку сыпануть, - говорил он, например, обращаясь к табаку. – То-то бы заблагоухал. А без донника ты как был горлодёром, так им и остался. Вроде Сеньки Полуянова из хора самодеятельности. – Табак, разумеется, молчал в ответ на обидное сравнение с Сенькой, и тогда старик обращался к трубке. – Вот внучка наша с тобой, Зинка, приедет из академии на практику, так и подарит нам коробок «Золотого руна». Тогда держись. Изо рта не выпущу.
Когда из сот начинали качать мёд, Матвей Кузьмич относился к пчёлам подозрительно: «А вдруг плана не выполнили, прогульщики?» Если же весы показывали перевыполнение, он торжествовал, называл пчёл «дельными насекомыми» и утверждал, размахивая руками перед ошалевшим кладовщиком, что вон в том «крайнем улье не просто пчелиная семья, а самая передовая бригада».
В омшанике было сыровато и сумрачно. Пахло сушёными травами, спелой ягодой, вощиной. Матвей Кузьмич налил из липового лагуна в деревянную чашку мёда, насыпал в него малины, размешал ложкой.
- На, освежись малость.
Мёд был действительно свеж и пахуч. Пока я ел, Матвей Кузьмич, сидя на низком порожке, курил трубку. Голубой дымок вставал над его кудлатой головой и струйками медленно уходил в открытую дверь. Я спросил о новом председателе колхоза: как и что?
Матвей Кузьмич сразу сник, отвёл глаза в сторону.
- Что, не ко двору пришёлся?
- Вот и беда-то вся, что ко двору. Тяжёлый это случай. Народ его уважает. Из академии прибыл, московской!
- Так в чём же дело?
- Народу пока ничего не известно. А я досконально раскусил аморальный образ этого самого Степанова. Вот тип! – Матвей Кузьмич даже сплюнул от негодования. – Но ничего. Соберу ещё кое-какие факты и выложу всё правлению. Полетит отсюда… как полагается… на крылышках. Хотя, с одной стороны, и жаль.
Это показалось мне странным. В райкоме партии все, как один, от секретаря до инструктора, говорили о Степанове, как об отличном работнике, знающем агрономе. В колхозе «Лесная Ирень» он недавно, с полгода, но и за это короткое время сумел многое сделать.
И сам он, этот Степанов, говорят, человек общительный, не в пример иным гастролёрам, живёт в колхозе с женой и сыном, дом его всегда открыт для всех, кто с ним желает поговорить о деле или просто так, для удовольствия провести часок-другой за стаканчиком чаю.
- Как же он проявил свою аморальность? – спросил я. – В чём она выразилась?
Матвей Кузьмич бросил на меня косой взгляд, словно оценивая, стоит ли довериться постороннему, и тяжело вздохнул. Выбил пепел из трубки, не спеша набил её снова и закурил. За его спиной, в прорези двери томилось в солнечном душном мареве поле клевера. Матвей Кузьмич кивнул на него головой.
- Хорош нынче медосбор. Моим труженицам приволье… Так, говоришь, в чём проявил? В драке и забиячестве. И не только в этом. Знаешь нашего комбайнёра Петьшу Василькова? Так вот, вышел я как-то раненько утречком в колок берёзовый, что сразу за селом, и издаля наблюдаю. Степанов Петьшу мордует кулачищами! Я к земле пригнулся, наблюдаю. Петьша упал. А тот ему… Понятно теперь? – «Эге, - думаю, - вот это председатель!» И тягу домой. Сел на лавку, размышляю: открыть народу или не открыть? Решил подготовить факты погуще. Открыть всегда успеется. А факты сами в руки полезли. Вечером глянул в окно и вижу: идёт по улице и, заметь, ни от кого не скрываясь, бесстыже так идёт сам Степанов, а рядом с ним Ксенька, жена Василькова. Эх, думаю, чёртова баба, не хватает пропаду на тебя. Нет, чтобы коров доить, так ты на чужих мужиков кидаться. Идёт, да ещё и смеётся, что-то всё на левый глаз показывает. А потом эдак будто попросила: «В другой раз не надо так беспощадно…» А что беспощадно – не расслышал. Понятно теперь? Ладно, думаю, обождём последующих фактов, а потом и сделаем заключение. Ждать долго не пришлось. Вечером спешу я по селу в правление новый дымарь требовать, а навстречу мне Васильков. «Здорово, - говорю, - Петьша». – «Здорово, - говорит, - Кузьмич». И вижу под левым глазом у него вот эдакий синячище. Разошлись. И тут меня словно в голову стукнуло. Синяк-то под левым глазом! И Ксенька со смехом, гадость такая, на левый глаз показывала. Значит, с её санкции председатель лупил мужа! Вот баба! Ещё и смеётся. Бей, дескать, не до смерти. А ведь тот, Степанов, москвич, тоже женатый, и жена у него красивенькая такая, молодая и зоотехник. Так вот и открылась мне вся панорама. Аморальность в быту. Петьша, значит, приревновал, полез драться, а тот его и угостил дулей. А ещё было…
Матвей Кзьмич замолчал, прислушался.
- Сам едет, его мотоцикл тарахтит. Одно скажу, старуха моя приметила недавно этого типа за таким занятием, что до сих пор опомниться не может, только глазами моргает. И это тоже будет факт к его биографии. Пока же я приказал ей молчать. Чтобы ни гу-гу!... Прыгал, как козёл, - сказал он таинственным шёпотом. – Да ещё через верёвочку… Что это значит?
Мотоцикл затарахтел совсем близко, послышался оглушительный выхлоп, и сразу же стало тихо. В омшаник, согнувшись, в низкую дверь вошёл «сам». Это был рослый, широкогрудый мужчина лет тридцати. Длинные его ноги затянуты высокими сапогами, ворот косоворотки расстёгнут. Откинув с потного лба светлую прядь, он весело поздоровался с Матвеем Кузьмичём, протянул руку мне.
- Степанов. О приезде вашем узнал в правлении. Ну, как вам у нас понравилось? Напишите вот об этом герое. Пасека под его неослабным руководством даёт стотысячные доходы. И чтобы во всю газету портрет. Так, что ли, старина?
- Тебя бы вот пропечатать, - загадочно буркнул Матвей Кузьмич и, взяв кисет со стола, вышел из омшаника.
Степанов громко рассмеялся, блестя зубами.
- Со всеми сдружился, а этот кремешок не взлюбил меня, да и только. Не пойму, где тут собака зарыта… Ну что же, неподалёку возле озерца затеяли мы строительство четырёхрядной фермы. Посмотрите?
Мотоцикл Степанов оставил на пасеке. За разговором мы и не заметили, как миновали клевера, шумную берёзовую рощу с кипреем, яркими кострами горящими на опушке, поле цветущей гречихи. Вдали блеснуло серебром озеро, и на его берегу выросла вдруг пред нами, среди кустарников, ферма. Плотники вязали стропила. Стучали топоры, звенели пилы, пахло разогретой на солнце сосновой стружкой.
Когда мы подошли ближе, сверху, с конька стропил, молодой паренёк, поигрывая топором, крикнул Степанову:
- Как наши дела, Василий Николаевич? Ребята истомились ожидаючи.
- Раньше, чем управимся с урожаем, и думать нечего, - ответил Степанов и обернулся ко мне. – Прослышали, что я мастер спорта, и теперь покоя не дают. Не искупаться ли нам, а? Жарища страшенная.
Мы лежали на песчаном берегу озера. Степанов говорил о хозяйстве колхоза, о том, что пишет диссертацию… А я слушал и думал о старике пчеловоде. Когда мы возвращались на пасеку, осторожно спросил:
- А боксом вы занимаетесь?
- Как дилетант. Лыжи – это другое дело. А бокс… Но приходится заниматься. Сейчас покупаем инвентарь. Вот о нём-то и спрашивал тот паренёк на ферме. Тренером, конечно, придётся стать мне.
- И комбайнёр Васильков – боксёр?
- А вы откуда знаете?
Я рассказал Степанову всё, что услышал от Матвея Кузьмича. Степанов долго и громко смеялся, пугая птиц, замерших от зноя в кустах орешника. А потом, посерьёзнев, сказал:
- Так вот она, в чём штука-то… Ну, спасибо вам. Теперь я налажу со стариком самые добрые отношения. А то, понимаете, повстречал как-то его жену. Губы поджала и эдак с невыразимым презрением: «А ещё москвич называется!»
Вот какой требовательный у нас народ. Хочет, чтобы каждый был, как промытое стёклышко. Чистым, прозрачным…
Литература: С. Корольков, рассказ. Тяжёлый случай. // «Физкультура и спорт». – 1961. - № 8. – С. 38-39.