Лыжный марафон (рассказ) // ФиС, 1961

Автор рассказа – военно-морской лётчик Герой Советского Союза Сергей Григорьевич Курзенков. Воевал в Заполярье с 1941 по 1943 г. Сделал свыше 200 боевых вылетов. Сбил 12 и подбил 5 самолётов противника. Прошёл путь от рядового лётчика до командира полка. Был четыре раза ранен. И последнее, самое тяжёлое ранение получено во время беспрецедентного падения с высоты более трёх тысяч метров без парашюта. Упал под склон сопки в ущелье, засыпанное снегом, и это смягчило удар. Но летать уже не пришлось. Воевал на земле.

После войны, уйдя в запас по состоянию здоровья, окончил московский Литературный институт имени А.М. Горького. Автор книги «Под нами земля и море» и нескольких рассказов из жизни военных лётчиков.

Рассказ: Лыжный марафон

Село наше большое, красивое. Оно одной широкой грядой изб, дворов, сараев, огородов, садов, берёз и лип тянулось около двух километров по правому берегу реки. Красилось оно и рекой, скрытой густыми зарослями ивняка и ольхи, кудрявыми, склонёнными к воде берёзами, простором разметавшихся заливных лугов, полей и перелесков.

Левый берег напротив села глядел белокаменной церковью с двумя зелёными куполами, увенчанными посеребрёнными крестами. И почти к самой воде реки подходили два больших парка – бывших помещичьих имений – и сосновый бор с бронзовыми и прямыми, как мачты, стволами.

С приходом зимы, когда мороз накрывал льдом реку и всё вокруг поражало сверкающей снежной белизной, село и его окрестности обретали сказочную красоту. Мы же, ребята, любили зиму ещё и своей, мальчишеской любовью…

На самодельных с проволочными полозьями деревянных коньках, прикрученных верёвками к валенкам, носились наперегонки по зыбкому голубоватому льду реки.

Со скоростью, захватывающей дух, катались с береговых круч на ледянках-лукошках, днища которых день за днём старательно поливались водой, пока на них не нарастала скользкая ледяная корка. Но самым любимым нашим развлечением были лыжи… Делались они из бочечных досок, но это не мешало нам устраивать своего рода чемпионаты: кто устоит, катаясь с Чёртовой кручи, или дальше всех прыгнет с трамплина, сложенного из берёзовых поленьев у подножья горы.

Устраивали мы и лыжные кроссы – от края до края села – вдоль всей улицы. Носились по оврагам, аллеям парка и сосновому бору, смастерив лыжи-самоделки из ольхи. Не беда, что они были тяжеловаты и порой неважно скользили. Зато походили на настоящие и позволяли топать прямо по снежной целине.

Мне полюбились лыжи, и при каждом удобном случае я предпочитал их любому транспорту. Позже, заканчивая школу ФЗУ в соседнем городке, каждый зимний день бегал я на лыжах из села в город и обратно, отсчитывая по двадцать километров в оба конца. А сколько радости доставляли настоящие беговые лыжи, которые я купил на свои заработанные деньги! И хотя титулов не завоёвывал, но не пропускал возможности тряхнуть силёнкой на лыжне.

Так лыжи прочно вошли в мою жизнь. С ними я не расставался, даже когда жил на юге с его малоснежной зимой. Не расставался и в далёком Заполярье во время битвы с фашистами. И однажды лыжи здорово меня выручили…

…В конце апреля первой фронтовой весны над Баренцевым морем не по-весеннему бушевала многодневная снежная буря. И на смену ей пришла буря затяжных воздушных боёв.

Это был шестой за день полёт. Мы дрались в условиях, когда на каждого нашего лётчика приходилось по две-три машины врага. Словно нетронутые временем, проносятся сейчас передо мной эпизоды и отдельные детали боя.

…Вот я иду рядом с группой бомбардировщиков, тесно прижавшихся крылом к крылу. Их ведёт Андрей Стоянов, прозванный матросом Желязняком. Сквозь прозрачный фонарь кабины мне видно его улыбающееся лицо с пышными, «гвардейскими» усами.

Стрелка высотомера показывает четыре тысячи метров. Под крыльями проплывает знакомая земля: сопки, скалы… Справа тянется скалистый берег залива, изрезанный бухтами. Ярко светит солнце, его лучи слепят глаза.

- Внимание! – слышится в наушниках голос ведомого. – Прямо-выше – три группы самолётов противника! Будьте внимательны, не открывайтесь. Лучше смотрите за воздухом…

Напрягаю зрение. Едва уловимые для глаза точки стремительно растут. И уже отчётливо вырисовываются в голубом небе три группы по двенадцать «Мессершмиттов» в каждой.

Оставляя за собой следы чёрного дыма, на нас в плотном строю несутся две шестёрки «стодевятых». Напряжение растёт. Идущие в лоб машины врага открывают огонь. Слишком рано! Берут на испуг. Мы ждём.

Но вот раздаётся команда нашего ведущего истребителя, и внезапно ответным огнём отбиваем атаку «мессеров». Они резко набирают высоту и отваливаются в разные стороны.

Снизу бьют. Вокруг, пятная дымами небо, рвутся зенитные снаряды. Сверху на нас пикируют «Мессершитты». Красноватые огненные трассы от их пушек раскалёнными кинжалами прорезывают воздух. Но наши бомбардировщики по-прежнему идут слитно, как по струнке, ни на градус не уклоняясь от боевого курса.

Наконец бомбы ушли вниз, к цели. Среди серо-белых сопок лениво вырастают им навстречу грибы чёрного дыма. Бомбардировщики медленно разворачиваются. Они ложатся на обратный курс, а «Мессершитты», не переставая, с разных сторон атакуют, но всякий раз попадают под наш ответный огнь и отступают. Уже два «мессера» сбиты.

Фашисты приходят в ярость. Бой становится ожесточённее. Падает ещё один «Мессершмитт». Но и два наших самолёта тоже дымят. Это Мозеров и Кравченко. Они покидают строй, Отбиваясь от нападающих. Кравченко длинными пулемётными очередями почти в упор расстреливает фашиста, но два других с хвоста бьют по нему. И на наших глазах истребитель Кравченко разваливается на куски…

Но вот и мой самолёт теряет скорость. Сказалась перегрузка. У мотора оборвался шатун. Используя высоту, бросаю истребитель в пике. Три «мессера» несутся за мной. Двое зажимают справа и слева, третий поливает огнём сзади. Мой самолёт, падая отвесно, покачивается, как маятник, из стороны в сторону, не давая идущему в хвосте врагу стрелять прицельно. Но сколько я могу так качаться…

Ловлю момент и неожиданно бросаюсь под брюхо левого «Мессершмитта», выходящего из пике. Ну, теперь держись, гад! Небольшое движение ручки на себя – и всей мощью огня бью в упор по нему. Двухкилевой со свастикой хвост, срезанный очередью, крутясь, падает вниз. Однако скорость потеряна, и высота уже не та. Ухожу в сторону своей территории. До сопок остаётся метров пятьсот. Фашисты, увидев мой истребитель с остановившимся мотором, остервенело бросаются на меня. Зайдя в хвост, они в упор расстреливают мою машину… Из правой плоскости, изрешечённой снарядами и пулями, вместе с огнём вырывается клуб чёрного дыма. Скользя на крыло, пытаюсь скрыться в ущелье. Вражеские истребители проскакивают мимо. Потоком воздуха сбило пламя с крыла.

Выхватываю самолёт из скольжения, пытаясь посадить его в ущелье, но скорость намного больше посадочной. Прямо впереди чернеет скала. Кажется, лобовой удар неизбежен. Взмывая, истребитель перескакивает скалу. Взгляд поспешно ищет среди бесформенных вершин сопок ущелье. Вот оно, слева. Поворот, но ущелье короткое. Его перекрывает гранитной стеной тёмный утёс. «Нет, не сяду… Не хватает длины. Разобьюсь…» И снова скользит самолёт…

Страшный по силе удар обрывает мои мысли… Спустя какое-то время прихожу в себя. Но долго ещё не понимаю, где я. Что со мной? Почему так тихо? Наконец огляделся. Лежу возле отвесной гранитной стены в глубоком сугробе. Преодолевая головокружение, пытаюсь подняться на ноги. Чёрт возьми! Да на мне парашют, а поверх лямок болтаются привязанные кабинные ремни. Долго отстёгиваю их и с трудом поднимаюсь. От места моего «приземления» до разбитого самолёта не менее двадцати метров.

«Ничего себе, - думаю я, - хорош был удар! Счастье, что на пути оказался сугроб».

Проваливаясь глубоко в рыхлом снегу, подошёл к самолёту. От него остались лишь жалкие обломки. Вместо винта торчали рогаткой острые расщепленные куски склеенного дерева. Левое крыло сгофрировалось и стало походить на растянутый мех гармошки, правое перекосилось, дюраль почернела от дыма, и в нём зияют рваные отверстия. Мотор сорвало с болтов, и он всей своей массой въехал в кабину, раздробив приборную доску и наглухо прижав к сиденью ручку управления. Есть от чего содрогнуться, представив себе, что ты остался в машине…

Спустившись с крыла в снег, я добрёл к части фюзеляжа, оторванного вместе с хвостовым оперением. Там должна находиться аптечка, бортпаёк и лыжи с палками – всё, что сейчас так необходимо. От аптечки почти ничего не осталось. Распушённая вата, как иней, залепила всю внутренность фюзеляжа. Бинты посечены осколками снарядов. К моей радости, флакон с йодом уцелел. Цилиндрической формы, он изготовлен из толстого, небьющегося стекла.

Перед сферическим зеркалом кое-как обработал рану, наложил на неё посечённые куски бинта, одел шлем и потуже затянул его концы. Затем достал брезентовый мешок с бортпайком – его тоже порядком изрешетили пули. Одна из них пронзила банку с мясной тушёнкой. Вторая, пробив пять плиток шоколада, впрессовалась в шестую. Что касается галет, то они превратились в толчёные сухари, и всё содержимое залилось молоком, банки которого «вскрыли» осколки снарядов…

Прежде всего я решил подкрепиться. Достал карманную флягу, отпил несколько глотков коньяка и съел немного шоколада. Однако от этого не стало лучше.

Всё, что случилось со мной, с самолётом, как-то заслонило самую главную опасность. Я забыл, что нахожусь на нейтральной полосе. Здесь фронта нет, но фашистские лыжники-разведчики, вооружённые до зубов, могут появиться в любой момент. А у меня только пистолет да финский нож.

- Скорее уходить! В сопки, к себе…

И я заспешил. Подхватив остатки бортпайка, сигнальный пистолет, ракеты, с трудом встал на лыжи… Где ты, моё родное село, где вы, те лыжни, по которым катался с парнями в детстве? Меня тошнило, кружилась голова, ломило все кости. Двинулся по компасу на юго-восток, с трудом лопатя лыжами целинный снег, резавший глаза своей ослепительной белизной.

Лыжи слушаются плохо. Иду, как пьяный, но постепенно обвыкаюсь: то ли возвращается старая сноровка, то ли становится лучше. Головная боль несколько утихает, и я обретаю тот ритм длинного скользящего шага, к которому привык за долгие годы дружбы с лыжами. А потом стремительно спускаюсь в ущелья, перехожу пологие сопки, стараясь держаться точного курса – к своим!

Часа через три на моём пути вырастает высокая сопка: чтобы обойти её, нужно сделать большой крюк. Иду напрямую. С неимоверным трудом мне удаётся добраться до её вершины. Подо мной – обрыв почище Чёртовой кручи. Отдышавшись, неимоверным усилием заставляю себя идти снова. Когда-то в детстве, помню, сошёл с дистанции: далеко показалось до финиша, трудно… А здесь не сойдёшь…

Томительно медленно тянется время – шаг за шагом. Я начинаю уставать и уже реже иду напрямик. Неожиданно передо мной – след. «А-а, Михаил Топтыгин! – Пользуясь случаем для передышки, я останавливаюсь. – И тебя, бурый хозяин, война потревожила, из лесных владений выгнала».

На всякий случай приготовил пистолет, осматриваюсь по сторонам. Поднявшись на вершину одной из сопок, я увидел рядом на обрыве, в нескольких метрах от себя, стоявшего на задних лапах огромного медведя. Он басовито рычал, покачивая большой головой. Не приходилось мне так близко встречаться с бурым. Мы стояли разделённые нешироким, но глубоким ущельем и смотрели друг на друга. Я мог расстрелять его в упор. Да жаль красавца! В мирное время не пропустил бы случая похвастать такой шкурой. Убрал пистолет, вытащил из-за пояса ракетницу и всадил осветительный заряд медведю под лапы. Взрыв ракеты насмерть перепугал зверя. Высоко подпрыгнув, он сорвался со скалы, кубарем скатился на дно ущелья и, поминутно озираясь, длинными прыжками пустился наутёк.

Я рассмеялся, хотя было вовсе не до смеха. Но история с бурым как-то отвлекла от мрачных мыслей и, как ни странно, принесла облегчение.

По времени суток давно царила глубокая ночь, но вокруг было светло, как днём. В эти часы здесь, на Севере, солнце уже не заходит за горизонт, и его потускневший медный диск медленно катится по краю земли, освещая всё вокруг призрачным, неярким светом.

А я всё иду и иду, нажимая на палки, пока не натыкаюсь на узкое, но довольно глубокое ущелье с быстрой говорливой речушкой. Места, где можно было бы перебраться на противоположную сторону, не нашёл. Придётся прыгать. Всё, что было на мне тяжёлого, перебросил на небольшой уступ скалистой сопки.

Довольно удачно перелетели на противоположную сторону лыжи с палками и сигнальный пистолет с ракетами. Но мешок с бортпайком, к моему ужасу, шлёпнулся на наклонную часть площадки и скатился в ущелье. Чуть было не бросился за ним, только приглушённый всплеск воды на дне ущелья и лёгкий шум, как ни в чём не бывало журчавшей реки, отрезвили меня.

Перепрыгивая расщелину, видно с расстройства, и сам чуть не сорвался вслед за мешком и лишь чудом удержался, ухватившись руками за один из острых уступов гранита.

И снова в путь. Устало передвигаю натруженные ноги. Кажется, не будет конца этому бесконечному марафону. А дойду ли до финиша?! Но где он, конец большой дистанции, когда покажется его красное полотнище среди этого белого безмолвия? На войне в ходу лишь промежуточные финиши – окончательный наступает только со смертью или победой. Вот пройду этот свой этап, недельку отдохну, опомнюсь – и снова на старт следующего марафона.

А мысли всё время навязчиво вертятся вокруг утонувшего мешка с пайком. Я отчётливо представляю его лежащим на дне в прозрачной, как хрусталь, ледяной воде. Вижу зримо, как вокруг него резвятся стайки юркой серебристой форели.

Страшно хочется есть.

Мучимый голодом, усталостью и досадуя на свою оплошность, бреду на лыжах по целинному снегу. Неожиданно впереди раздаются странные звуки, похожие на воркотню голубей.

Голуби здесь? Откуда? Галлюцинация?

И вдруг вижу рядом с собой стайку белых птиц.

- Эх, охотник, это же полярные куропатки. Неплохо бы съесть сейчас свежую дичину. Изжаренную, с костра… - Мне вспоминается охота, дичь на вертеле. От мечты и от голода, как говорят, потекли слюнки. Куропатки оказываются совсем непуганными. Дрожащими руками поднимаю пистолет, целюсь. Пока выстрелу вторит гулкое эхо сопок, птицы, свистя крыльями, поднимаются невысоко в воздух и, отлетев метров на пять, словно их никто не пугал, снова опускаются на снег.

Напрасно смотрел я на то место, куда ударила пуля.

Чёрт побери, промахнулся! Наверное, поспешил.

Дичь на вертеле…

На этот раз выцеливал, затаив дыхание, как на стрельбище. Снова резанул выстрел – и снова промах. Куропатки как заколдованные. Нервы не выдерживают, злюсь и открываю беглый огонь, делая промах за промахов. Потом, опомнившись, расстроенный охотничьей неудачей, отправляюсь дальше. Сколько минуло их, голодных и невыносимо тяжёлых километров! Шёл, изредка отдыхая и снегом утоляя жажду. В четвёртом часу утра, после десятичасового пути, сделал очередную остановку.

Прижавшись к гранитной глыбе, отдыхал стоя… Опять болела голова. Подташнивало. Слипались глаза, а усталость и сон буквально валили с ног. Хотелось плюхнуться в рыхлый снег и забыться. Борясь со сном, то и дело умывался снегом. И выдержал.

Но, словно в наказание за моё упрямство, мстит снежная пустыня: на одном из спусков потерпел аварию. Налетел на валун и сломал лыжу пополам. С досады ругаясь, забросил и вторую. Без лыж путь становится неизмеримо труднее. Я медленно продвигаюсь вперёд, местами по поясь проваливаясь в снег. С трудом вскарабкался на очередную сопку, и с вершины её открылось море. Оно удивило меня – холодное и мерцающее.

Значит, уклонившись на север, я немного удлинил свой путь и вышел к западным скалам залива, пройдя около ста километров чертовски трудного лыжного марафона.

Осмотревшись, увидел у восточного берега, в одной из бухт, на якоре рыбацкий траулер с красным флагом на мачте. Нас разделяла вода, а идти в обход по сопкам семь-восемь километров у меня не было больше сил…

К траулеру есть и другой путь, вдвое короче. Во время отлива обнажалось дно, по которому можно было бы приблизиться к кораблю. Я спустился по отвесным кручинам к берегу. Но, коснувшись подошвами унтов обледенелых камней, понял, что допустил ошибку: скользил на каждом шагу. Падал, поднимался, снова падал, опять поднимался, теряя последние силы.

Мне удалось пройти лишь половину пути, когда начался прилив. Зловеще поблёскивая, ледяная вода заметно для глаза поднималась и заливала каменистую узкую полоску берега. Надо скорее вырваться наверх. Пока я искал уступы на скале, вода уже касалась моих унтов. Опасность придала новые силы, и, взобравшись на гранитную кручу, с трудом отдышался.

На горизонте вставала узкая тёмная туча – недобрая примета. Здесь, в Заполярье, такая туча быстро вырастает и в лучшем случае пронесётся так называемым «зарядом» из снега и шквального ветра, а может принести и многочасовой шторм на море и настоящую снежную бурю на берегу. Было уже не до отдыха. Из последних сил я рванулся вперёд, но меня остановил обрывистый край сопки.

Пути к кораблю нет.

От этой неожиданности смертельная усталость вдруг свинцом налила всё тело, и я без сил, в полном отчаянии, опустился на снег. Погода уже портилась. Небо затянулось низко плывущими облаками. Засвистел в гранитных расщелинах порывистый ветер, подняв на земле белые буруны. Задымились гребни скал и вершины сопок. С трудом я вытащил из-за пояса сигнальный пистолет и выстрелил вверх. Спустя какое-то время очнулся, ощутив во рту вкус спиртного, и услышал голоса людей. Ещё не соображая, что происходит, я открыл глаза. Жилистая кисть с синим якорем, крепко держала мою левую руку, перекинутую через широкие плечи.

Ревел шквалистый ветер, и всё вокруг тонуло в плотной мгле мятущегося снега. Это налетел страшный северный «заряд».

На зыбкой палубе корабля меня встретил и провёл к себе в каюту капитан – потомственный помор лет шестидесяти, крепкий, как морёный дуб.

Обожжённое холодными ветрами и солёной водой лицо капитана с выцветшими, слегка прищуренными добрыми глазами, глядевшими из-под нависших густых бровей, светились сердечной теплотой. Его натруженные, искушенные морозом узловатые руки постелили на столе белую накрахмаленную скатерть. Отодвинув в сторону широкие охотничьи лыжи, он извлёк из заветного шкафчика запасы каких-то консервов и довоенную бутылку «Московской», которую, по его словам, «хранил для особого случая». Приготовили из только что выловленной трески поморскую уху, а на второе блюдо зажарили нежную тресковую печень…

На рассвете следующего дня траулер причалил к одному из пирсов Мурманского порта – меня отправили в городской военный госпиталь. Закончился ещё один этап большого марафона…

Литература: С. Курзенков. Лыжный марафон. // «Физкультура и спорт». – 1961. - №2. – С. 36-38.