Старый тренер (рассказ)

«Старый тренер» - рассказ Г. Седова о тренере по теннису, человеческой привязанности, Гейне. // Журнал «Физкультура и спорт», 1960 г.

Рассказ: Старый тренер

Признаться откровенно, появление в городе старого Колбищева было для всех нас большой неожиданностью. О нём уже начинали забывать, и только его нашумевший разрыв с «Буревестником», дав пищу для судачеств самого противоречивого характера, всё ещё оставался темой для разговоров.

Говорили, что он уехал в Новосибирск к младшей незамужней сестре. Слух не подтвердился, потому что спустя некоторое время мой хороший приятель Сливский, тоже тренер по теннису, встретил Колбищева на улице, страшно опустившегося, с воспалёнными глазами, как ему показалось, пьяного. Тот не узнал Сливского и на его поклон ответил блуждающим взглядом.

Потом его встречали в других местах. Позже мы узнали, что он устроился на текстильный комбинат – в своё время Колбищев закончил механическое отделение текстильного техникума. Но выпивать продолжал по-прежнему. В минуты откровения он намекал на какую-то страшную обиду, которую ему пришлось перенести и которая, как он выражался, убедила его в отсутствии на земле человеческой привязанности.

Жил он одиноко и замкнуто, лишь изредка появляясь на теннисных кортах, и только в такие дни, когда здесь не было ребят из «Буревестника», его прежних воспитанников. Следовательно, мы с ним почти не виделись.

Я часто спрашивал себя, почему меня так неотвязно преследовали мысли о судьбе этого, в общем мало мне знакомого, человека. Почему я так жадно ловил слухи о нём? Сливский мне как-то объяснил. И в душе я не мог не согласиться с его словами, хотя, как сейчас вспоминаю, горячо ему возражал и даже обиделся.

А сказал Сливский буквально следующее:
- Вопрос самолюбия, голубчик. Почему старого скандалиста и пьяницу до сих пор с такой теплотой вспоминают в команде, а нового тренера, молодого и (тут Сливский иронически взглянул на меня), безусловно, одарённого, слушаются, но чтобы любить – хм!

Я ответил тогда в сердцах, что любить можно бабушку или няньку, а тренеру достаточно того, чтобы ему подчинялись и… «И, если хотите, даже боялись!»

Но, оставшись наедине со своими мыслями, я понял, что говорил чепуху. Я по-настоящему страдал, потому что видел ясно: меня не любят в команде…

«Буревестник» я принял сразу же после ухода Колбищева. Это была сильнейшая секция в городе. Все чемпионы республики по теннису рождались в «Буревестнике». И всех их воспитал один из самых уважаемых и ценимых тренеров – Тимофей Ильич Колбищев, при самых странных обстоятельствах бросивший секцию и ушедший работать на завод.

В конце концов и я, по всей вероятности, перестал бы думать о Колбищеве. Но случаю суждено было повернуть всё по-своему.

Как-то поздним дождливым вечером я возвращался после тренировки к себе домой, в Кутузовский переулок, где снимал угол у санитарки, тёти Фроси. Шёл, подняв воротник плаща и не обращая внимания на дождь. Мне было не до погоды.

Недавно случилось нечто такое, после чего я серьёзно был склонен признать за собой особенный педагогический талант, которого до этого в себе не замечал.

Дело в том, что в отношениях моих с ребятами наступил совершенно невероятный перелом. Причём инициатива в этом принадлежала, к сожалению, не мне. Первый шаг к сближению сделали всё-таки они. И лёд растаял не постепенно, как я ожидал, а сразу, неожиданно и, в общем, непонятно.

Ребята перестали чуждаться меня вне тренировок, стали проще и откровеннее и работалось нам легче и веселее. Честное слово, я могу назвать даже день, когда это началось. Суббота, 22 февраля.

Всё это не укладывалось в моём сознании.

Вот так, размышляя о превратностях человеческой судьбы, я шагал по мокрому тротуару, когда на моё плечо легла чья-то рука. Я обернулся.

- Не узнали? – сказал человек под чёрным зонтом и захохотал громко и глухо, точно сидел в бочке.

Конечно, я узнал его тотчас же. Последнее время он мне даже снился. Колбищев!

Я не желал этой встречи. Особенно теперь. Ведь всё происшедшее в последние дни говорило за то, что «тень отца Гамлета», как я про себя называл Колбищева, уже не преграда между мной и ребятами.

- Если не возражаете, зайдём посидим? – сказал он, показывая на светящиеся окна кафе, и взял меня под руку.

Я ответил: «С удовольствием», - хотя думал совсем наоборот.

«Ещё заставит с собой выпить, чего доброго», - растерянно билось у меня в мозгу.

В кафе мы сели за дальний угловой столик. Колбищев сидел напротив, громадный, тяжёлый, с могучей седой гривой, чем-то напоминая всем своим обликом портрет баснописца Крылова.

Он просил принести минеральной воды. Я выразительно посмотрел на него.

- Удивляетесь, конечно? Колбищев – и вдруг минеральная вода. Парадокс, чудеса в решете!

Он ежеминутно похохатывал. А я во все глаза, точно впервые увидев, смотрел на него. Мне было совершенно ясно, что всё это – неумеренная шумность, хохот и фамильярность – только маска. За ней я видел тяжёлые морщины и усталые глаза, ещё что-то неведомое, прятавшееся в уголках его страдальчески вялых губ.

- Да-а, - продолжал Колбищев, - чудеса чудесами, а с этим покончено. – Когда он произнёс «с этим», то сделал пальцами у горла всем хорошо известный жест. – Да-да, не смотрите на меня так, точно я больной ребёнок. Когда Колбищев говорит покончено, то значит каюк – бросил. Ровно неделю тому назад. Если хотите знать точно, то 22 февраля.

Я вдруг почувствовал лёгкий озноб, 22 февраля! Совпадение, конечно, но настолько неожиданное, что мне стало не по себе.

- Вы, наверное, слышали, ну эту самую историю с моим бегством и так далее. Хотите поведаю? Из первоисточника, так сказать…

Я кивнул.

- Вы любите Гейне? – начал он. – Нет? Жаль. Я очень люблю… Так вот, добрая половина лирики Гейне – это жалоба. Гейне жалуется на отсутствие человеческой привязанности. Он рассматривает этот вопрос с самых различных сторон жизни и нигде не видит ни малейшего проблеска. Я, может быть, говорю туманно, но вы должны понять, поймёте…

Я был счастливее Гейне. Может, слышали, я одинок, только сестра – и та далеко… Но одиноким я себя не чувствовал. Вы знаете, как меня уважали, ценили, как меня любили мои ребята. Колбищев для них был всё: отец, мать, бог!..

- Они и сейчас любят вас, - вставил я.

- Любят? Вот в этом вся соль. Одно время я немного слал. Неприятности, то сё. Стал выпивать… - Он взял со стола пустой бокал и посмотрел его на свет. Потом поставил на место.

- Старость, что ли, сказала своё слово, но выпивал частенько. Ребята мои присмирели, смотрят, точно сироты. Верите, мне плакать в такие минуты хотелось. Я бы превозмог себя, бросил эту гадость. Но начальству моему было не до психологических опытов.

Меня уволили… Поступили совершенно справедливо. Но, как бы это вам объяснить… Правильно-то правильно, но обида взяла. Двадцать лет спорту отдал, а тут, как собаку, на улицу…

Я к ребятам. Вы знаете моих орлов – все чемпионы. Так и так, говорю. Ухожу от вас в «Трудовые резервы» (мне сразу же предложили там работать, как из «Буревестника» выгнали). Я вас воспитал, сделал из вас спортсменов. Думаю, что все вы уйдёте вместе со мной. Что «Буревестник», что «Трудовые резервы» - разница небольшая. Площадки у нас есть, а главное – ваш старик будет опять с вами.

Говорю им я это, и в мыслях у меня нет такого, что кто-нибудь откажется, или там возразит, или сомнение выскажет. Где там – ведь знал, что любили меня, черти…

Да-да. А на деле оказалось, что никто за мной не пошёл: не захотели бросить команду. Я тогда особенно часто листал Гейне и решил, что на земле действительно не осталось места для человеческой привязанности. Пить стал больше. Спорт бросил и пошёл на завод. Здесь немного притих, втянулся в работу, людей хороших встретил.

А обида осталась. Неужели, думаю, обманулся я в своих ребятах, которые совсем и не любили меня, старого осла, а только пользовались моим опытом?

А без этой привязанности человеческой не мыслю я себе нашу работу. Да и в любом деле, если хотите, то же самое…

Вот так и жил бирюком. А совсем недавно, в пятницу, часов так в одиннадцать, вдруг стучат в дверь. Я спать собрался… Отворяю – они, мои, понимаете, голубчики, мои ребятишки, все как один! «Здравствуйте, - говорят, - Тимофей Ильич»…

До утра мы просидели. Вы, может, заметили в субботу, что вид у них был потрёпанный? Это ничего. Такая ночь окупится. И знаете, что я понял в ту хорошую ночь?

Он взял стул и подсел совсем близко ко мне.

- Знаете, что я понял? Что я, видимо, ещё не окончательно сукин сын, если сумел воспитать ребят такими, для которых честь коллектива дороже всего, дороже дурацкой амбиции их старого тренера, ворчуна и самого, после родителей, любимого человека!..

Они меня продолжали любить – я понял это в ту ночь. И всё-таки не пошли в «Трудовые», потому что был неправ, потому что они опозорили бы своё честное спортивное имя этим мерзким бегством.

Они много говорили про вас. Вы им нравитесь. Только, говорят, немножко суховат – не пошутит, а после тренировки один уходит домой, а не с нами, как в моё время.

Вы не обижайтесь на меня – я намного старше вас: я их приструнил. А вы, говорю, черти, что же – куклы? Не можете подойти к человеку?

Эх, чёрт возьми, привязанность. Это большая штука, мой дорогой. Верьте старому человеку. И плюньте тому в лицо, кто скажет, что тренер должен быть сухим, как машина, передатчиком навыков и опыта. Плюньте от моего имени персонально… Есть на земле человеческая привязанность – эх! – Он счастливо махнул рукой. – Сам чёрт нам с ней не страшен. Кажется, я по-новому теперь перечитываю своего Гейне… Что вы скажете?

Не помню, сколько времени мы просидели в кафе. Уже гасили свет, а официантки переворачивали столики. Мы вышли на мокрый асфальт. Дождь прошёл, и кое-где из развороченных облаков смотрели умытые звёзды…

- Я сейчас на заводе набрал группу ребят, - говорил Колбищев, - хотим построить у себя корт и потренироваться. Ребята прекрасные, на будущий год попробую вывести их на соревнования. Да, вот ещё, голубчик. Если не возражаете, я загляну завтра к вам на тренировку. Знаете, поотстал, а вы, молодёжь, новинок поднабрали. Да и на ребят хочется посмотреть. Ну как, не боитесь, что я их переманю к себе в общество? – И он по своему обыкновению громко захохотал.

- Вы не переманите, - сказал я серьёзно.

Мы шли по безлюдному тротуару, блестевшему масленой чернотой, и на душе у меня было такое ощущение, точно ко мне из далёких тяжёлых странствий вернулся самый близкий для меня человек, которого я уже давно считал погибшим.

Литература: Г. Седов. Старый тренер (рассказ). // «Физкультура и спорт». – 1960. - №10.